Головна  |  До розділу

Виктор КОРЖУК

СЛЕДОВАТЕЛЬ МЕЙМАН

 

 

 

1.

Если я буду говорить вам правду, вы не поверите. Но если ее не сказать, вы обидитесь. Поэтому послушайте сюда, и вам станет затруднительно делать критические замечания по поводу рассказа о следователе Меймане.

Обычно евреи беседуют с Богом в пятницу, тоесть накануне субботы, когда во всем мире загорается звезда и евреи зажигают субботние свечи. Этого вечера всегда с нетерпением ожидал и Ошер Мейман. Но именно в пятницу городской прокурор Юмагулов наваливал на него столько работы, как для других – на три месяца. Понятно, что в понедельник Мейману уже не хотелось жить. И тогда он вспоминал слова своего отца – мудрого старого кузнеца:

Что бы не случилось, человек обязан жить, хотя бы из любопытства.

Йоську-кузнеца в селе Гошев, что под Овручем, любили. Этот огромный детина, состоящий из одних мускулов, разгибал руками подковы, а из лома скручивал бублики. Я этого не видел, но если посмотреть на его сына, так это может быть взаправду. Силой Бог Ошера тоже не обидел. В его следственном кабинете, чтоб я так жил, стояли две двухпудовые гири, которыми он жонглировал, как теннисными шариками. Правда, иногда ему не везло. В прокуратуре даже говорили, что если Мейман стал в очередь, после него уже никто не занимает, потому что товар заканчивался.

Но бандиты, грабители, воры были о Меймане наилучшего мнения. Они говорили, что он счастлив. Следователь так раскрывал их преступления, что преступники от него стонали. И если Мейман наводил шорох в Бердичеве, то его было слышно далеко.

При упоминании о Меймане у бандитов тряслись руки. А Остап и Цыпа однажды даже поперхнулись водкой.

Если бандитов на допросах спрашивали, кто такой Дзержинский или Маркс, то они не знали, что ответить. Но если спрашивали, кто такой Мейман, так они внятно, подробно рассказывали, что это следователь городской прокуратуры и на его счету множество раскрытых преступлений.

Теперь вы убедились, что Меймана знали все? Если нет, спросите у начальника отдела уголовного розыска Алексея Данилюка или у судмедэксперта Юры Соловьева. Они вам подтвердят. Шоб я так был здоров! Теперь вы все можете себе представить. Но не надо закрывать для этого глаза. Это надо все видеть. При упоминании о Меймане преступники просили начальника милиции Алексеенко, чтобы их допрашивал кто-то другой, но только не он. Когда Мейман выходил из себя, то был похож на танк "Т-34". И они его боялись. А когда преступник просил: "Дайте срок – и я исправлюсь", так он никогда не отказывал и всегда давал, но... длительный.

О Меймане слагали легенды. Его фамилию знали в тюрьмах и лагерях от Бердичева до Воркуты.

Но была странная закономерность. Чем больше он раскрывал преступлений, тем больше приезжало проверяющих в прокуратуру. Встречали их пышно, богато, как членов Политбюро. Но шмонали они всегда нагло. В тумбочки заглядывали, портфели проверяли. Все перепашут от борзости, все перенюхают. А ничего нет, не к чему придраться.

– А это что?

– Вот бумажка.

– А это для чего?

– Вот разрешение.

– А почему это, товарищ Мейман, в свидетельстве о рождении вы себе целый год приписали? Ведь кто-кто, а вы хорошо знаете, что это подлог. Вот мы вас и поймали!

– Так, товарищ проверяющий, в 41 году в армию не брали в 17 лет. А воевать ой как хотелось, вот и приписал мне год сельский секретарь за пуд пшеницы.

– Тем более, товарищ Мейман, дача взятки должностному лицу уголовно наказуема.

– А я, товарищ проверяющий, сделал явку с повинной в областную прокуратуру, и мои действия посчитали результатом проявленного патриотизма.

– А почему, товарищ Мейман, при вашем высшем юридическом образовании и 30-летнем стаже работы вы не переведены в прокуроры?

– А я инвалид 5 группы.

– Как это понимать? У нас в юстиции инвалидов нет!

– Один есть! Это я!

– Не понял,– сказал проверяющий.

– А вы посмотрите в анкете в графе 5 написано: национальность – ЕВРЕЙ.

– ...

Честность для Меймана была священна, как Тора. То есть Библия.

Как всегда, законникам генеральной прокуратуры, строго соблюдавшим социалистическую законность, приходилось отступать перед следователем Мейманом и порядком в прокуратуре. Но они предупреждали Юмагулова, чтобы это было в последний раз. Правда, Юмагулов по национальности был татарин и не понимал, что имеют в виду проверяющие. То ли прекращать встречать их, как членов Политбюро, то ли провожать их, как генерального секретаря с... поцелуями.

Меймана уважали даже в уголовном мире. И когда какая-то сявка на зоне, растопырив пальцы веером, кричала, что пора мочить мента, и мы будем посмотреть, какая у него кровь течет, то находились такие, которые отвечали:

– Не дождешься! И западло так говорить, мы в натуре уважаем Меймана. Взяток не берет, под себя не гребет и по печени не гасит на допросах, а значит для нас, блатных, он – настоящий подарок. И только полный идиет может придумать, чтобы такого мента замочить.

Сявкам, конечно, это не нравилось, и они были недовольны таким раскладом, но молчали. Ведь когда авторитеты, у которых по несколько ходок за плечами, ведут такой базар, значит их дело шестерочное: "сопеть в две дырки" и не делать геволт, а делать вид, что рот у них заклеен лейкопластырем.

 

2.

Три недели Солтус и Шиндя готовили операцию по экспроприации коровы на Корниловке. За это время було выпито шесть трехлитровых банок самогонки и в два раза больше крови друг у друга. Разработан план отхода через забор и огород на случай присутствия в доме хозяина. Еще неделя ушла на поиск запасного сарая на окраине города для временного укрытия коровы с целью ее дальнейшей продажи на козятинском рынке.

И вот время "Z" наступило.

Выпив для храбрости и удачи, в назначенное время Солтус и Шиндя приступили к операции. Надев на голову капроновые чулки и обув ботинки задом наперед, чтобы сбить ментов с пантелыку, медленно, оглядываясь по сторонам, стали приближаться к заветному сараю. Выпавший накануне снег припорошил деревянный щит, закрывающий наполненную коровьим навозом яму. Наступив на щит, Шиндя сразу почувствовал, что такое прогнившие доски.

Проваливаясь в жидкий навоз, он так открыл свой грязный рот, что с него посыпалась кроме матов еще и черная сажа. А Солтус, стоя над ямой, беззвучно заливался смехом.

Идиет!!! – помоги выбраться, дай руку, руку дай! – разбрызгивая слюну, кричит Шиндя.

– Тише, ты всех разбудишь,– сквозь смех отвечает Солтус.

Когда он открывал рот, то его металлические зубы, вставленные за двадцать пять рублей у Гурфинкеля, внешне были похожи на серебряный портсигар.

– Ну, дай руку! – чуть потише попросил Шиндя.

– Какая рука? Ты вначале посмотри на свои, а потом мою проси. Они же у тебя в дерьме!

Запасливый Солтус достал из кармана заранее заготовленную бельевую веревку, предназначенную для коровы, и один конец бросил Шинде.

Первым делом ночные визитеры пустились на поиски хоть мало-мальски сухой обуви. Они устроили в сарае такой базар, что, казалось, их слышит вся улица.

Надо отдать должное, этим придуркам, как никому другому, везло: устроить такой геволт в сарае, и чтобы собака не залаяла, и хозяева не проснулись. Фарт идиотам, ну, прямо шел сам в руки.

Наконец, подобрав кое-какие ботинки и рыбацкие сапоги, Шиндя наклонился примерять их.

Увидев в такой стойке Шиндю, Солтус решил, что можно обуть на копыта коровы обувь задом наперед. Вот будет потеха, когда завтра менты приедут, а коровьи следы ведут только в сарай!

Ништяк придумал! – согласился подельник.– Пусть ищут ветер в поле, а нас на свободе.

И снова начался базар, но уже прямо под коровой: как воровать, так согласны, а как одевать обувь, так некому. Боятся, что буренка лягаться копытами будет. Да и рог у нее хоть и один, но настоящий, подозрительный, закрученный вверх. Боднет – мало не покажется. Гевалт стоит в сарае, что хоть уши затыкай. А им хотя бы хны. Ведут себя, как дома, не иначе как от выпитой самогонки и собственной дури матерятся.

Наконец решили бросить жребий, кому передние ноги, а кому задние обувать. Задние выпали Солтусу. Закатав голенища рыбацких сапог, он с легкостью обул их на копыта сонной коровы. А чтобы не слетели во время ходьбы, закрепил их для надежности на спине буренки веревкой на морской узел.

Из обуви остались только Шиндины кирзовые, в которых он шел на дело. Но одевать их на корову он наотрез отказался. Не потому, что они были его собственностью, нет. Корова стоила такой потери. Просто сапоги были в коровьем дерьме.

И снова начались разборки. Шиндя кричит:

– Чтоб ты сдох со своей коровой! Не буду одевать!

– Она такая моя, как и твоя, придурок! Или поможешь, или выхожу из дела! – кричал Солтус, закрепляя "кирзаки" на передних ногах коровы.

– А если она замычит на улице? – неожиданно спросил Шиндя.– Что тогда?

– А мы ей на голову мешок натянем,– нашелся Солтус,– и корм туда положим, чтобы не мычала!

Привязав на единственный рог веревку, они вывели корову на улицу.

Впереди идущий Солтус положил веревку на плечо, предварительно намотав ее на руку. Так он и тянул бедное животное. Корова упиралась, не хотела идти: мешала обувь и свисавший с головы мешок. Но Солтус тянул буренку, как бурлак на Волге.

Шиндя тоже не стоял без дела. Он, скользя ботинками по снегу, обеими руками подталкивал корову и почему-то через каждое слово вспоминал чью-то мать. Но корова не была знакома с этой мамой, она и свою толком не помнила, поэтому и не реагировала на его слова.

Устав от изнурительной ходьбы, остановились перекурить.

– Как тебе это нравится? – поглаживая по хребту буренку, спросил Шиндя.– А? А, корова? А, кормилица? Кстати, скажи мне, зачем тебе деньги?

Солтусу было не до разговоров. Через час будет светать, и если Шиндю не остановить от этого красноречия, они могут застрять здесь надолго.

– Так,– сказал он,– закрывай свой рот и погребли дальше. Надоело!

В ответ на это замечание Шиндя обложил его такими словами, которые редко услышишь даже в зоне.

Дальше шли молча, думая каждый о своем. Они так были увлечены своими мыслями, что не заметили, как со стороны мельницы навстречу им двигался незнакомец с тяжелым мешком на спине. Подняв опущенную голову, он обомлел: лошадь – не лошадь, корова – не корова, да и на козу не  похоже. Глаза у незнакомца закатились, и он грохнулся с мешком на землю.

Корова, услыхав шум падающего тела, вздрогнула и остановилась. Остановились и поддельники.

– Ты слыхал? – шепотом спросил Шиндя.– Может, это засада?

– Если засада, так кричат "Стой!" или стреляют,– так же шепотом ответил Солтус и додал: – Пойду в разведку, посмотрю.

Незнакомец лежал на снегу. Лежал и не шевелился. Только глаза закатил и тяжело дышал. Но молчал. Понятно, нести тяжелый мешок зерна ночью не совсем легко. Видно, устал или еще почему-то лег. Мол, полежу, отдохну и дальше пойду.

Солтус кричит Шинде:

– Не дрейфь! Это такой, как мы, видно, братан в натуре с дела шел. А с ним мешок пшеницы. Если не заберем зерно, так его утром другие заберут!

Обычно агрессивный Шиндя расплылся в улыбке и так обрадовался находке, что хотел корову поцеловать, но вспомнил, что у нее мешок на голове.

Положив находку на спину буренке, они двинулись дальше, оставляя за собой тонкий след зерна, сыпавшегося из мешка.

...Утром, в субботу, оперативная группа во главе с Мейманом за несколько часов без выстрелов и погони раскрыла сразу два преступления. Незнакомца они взяли еще тепленького, лежащего под забором с открытым ртом, закатившимися глазами и белым, как мел, лицом. Правда, когда он пришел в себя, то долго рассказывал и божился на свободу, что зерно у него отобрали трое инопланетян.

Шиндю и Солтуса, спавших в обнимку с коровой, Мейман повязал прямо в сарае. Так что буренке очень крупно повезло. Если бы она могла говорить, то обязательно поблагодарила бы Меймана.

...Сколько раскрытых преступлений на счету следователя Меймана, трудно сказать. О многих он может вспомнить сам, о других – те, кого он раскрывал и наставлял на путь истинный.

Как-то я спросил Меймана:

– Скажите, вы счастливы?

– А куда денешься! – рассмеялся он в ответ.

Я думаю, что он все-таки счастлив, потому что и сейчас, будучи пенсионером, работает юристом в ЗАО "Сервис". А трудовой стаж у него – 60 лет. Как тут не позавидуешь! Наверное, надо очень любить свою профессию, чтобы оставаться ей верным всю жизнь.

 

ЧЕМ МОГ, ТЕМ ПОМОГ

Настроение у Петровича с утра было отвратительное. И не только потому, что после вчерашнего болела голова. Нет. Настроения не было и от наступающих холодов. Хотя дрова он и заранее заготовил, да лежали они в сарае. А чтобы порезать, их необходимо вытащить во двор. А так, как они были украдены в соседнем СМУ-6, то еще недельку должны "отлежаться". Да и участковый последнее время как-то подозрительно часто прогуливается по его улице.

О таких, как участковый, соседка Петровича Марфа, первоклассная самогонщица со стажем, всегда говорит, что на могиле таких не растут цветы, а на фотографиях на Доске почета в горотделе милиции выпадают зубы. А она-то толк в этом знает. Ведь в милицию Марфа ходит чаще, чем ее сосед на работу на комбикормовый завод.

Правда, и сама Марфа тоже не "подарок". Соседи считают ее мулаткой, то есть белой женщиной, но с черным ртом. Когда она его открывает, то оттуда не только идет дым, а летит смола и черная сажа.

Вот на прошлой неделе, когда Петрович засмотрелся, как Марфа развешивает белье на веревках, она его с ехидством спросила:

– И что это, Петрович, ты так смотришь, разве свое никогда не развешивал?

А он возьми и ответь:

– Я, конечно, развешиваю, но перед этим обычно стираю.

Что тут началось!!! Слава Богу, рядом проходил участковый. Но мало того, что Марфа обозвала Петровича такими словами, какими даже в "зоне" не пользуются, так напоследок вынесла вердикт, что он контуженый и шизофреник. Марфа думала, что этим она открыла Америку. Но Петрович и без нее знает, что с головой он не дружит. Вот, к примеру, его жена уже шестой день домой не приходит, а он не помнит: говорила ли она ему, что уезжает, или нет. А тут еще история с этими дровами. Суши сейчас себе голову над тем, как их перенести во двор и порезать.

Невеселые раздумья стоящего у калитки Петровича прервал подошедший на костылях сосед дядя Ваня. Брехливый как Большая Советская Энциклопедия. Как только передозирует самогонки, так и кричит на всю улицу, что ногу, мол, потерял на фронте. Правда, на каком фронте, не уточняет. Но Петрович хорошо знает, что никакой он не фронтовик. А ногу потерял еще до войны, когда на железной дороге уголь из вагонов воровал. Но сердце у дяди Вани доброе. Рассказывали, что во время войны евреям в гетто через колючую проволоку хлеб перебрасывал. Вот с того времени от немецкого приклада плохо слышит и заговаривается.

Че задумался, Петрович? Не думай, может, это и неправда,– шутя, спросил сосед и, показав на пустующую штанину, добавил: – Да и горло першит. Вот ноет и першит. Першит и ноет. Наверно, к дождю, ноет и першит, першит и ноет. Дай пару копеек, пока Марфа дома. А то першит и ноет.

Петрович дал ему восемьдесят копеек.

– Если че надо помочь, то ты только свисни. Я всегда помогу,– заверил дядя Ваня и спрятал деньги в карман.

– Вот дрова не мешало бы на улицу вынести из сарая,– сказал Петрович.– Порезать надо, ведь зима не за горами.

– Тут я тебе не помощник,– ответил дядя Ваня и показал на костыль.– Не растет нога, хотя каждый год в собесе требуют справку об инвалидности. Требуют и требуют, а нога-то не растет.

Бубня себе еще что-то под нос, дядя Ваня направился к самогонщице.

Да, этот день для Петровича складывался не совсем удачно. После недолгих раздумий он решил взять в сарае соленых огурчиков, нажарить картошки, купить кильки, а на оставшиеся деньги выпить у Марфы грамм двести. Пока такие, как дядя Ваня, не пришли и не одолжили последние копейки. Вспомнив, что к огурцам ему не добраться из-за бревен, каждое из которых было не меньше трех метров, пошел чистить картошку.

Почистив штук пять картофелин, Петрович посмотрел в окно: со стороны СМУ-6 к дому Марфы подъезжал милицейский бобик.

– Не выйдет выпить у Марфы,– подумал он.– "Гости" пожаловали к ней с обыском.

Но машина минула дом самогонщицы и остановилась возле него.

"Накаркал",– пронеслось в голове Петровича.– За дровами приехали.

И недочищенная картошка вместе с ножом выпали с ослабевших, трясущихся рук в кастрюлю с водой.

Тут Петрович уже пожалел не только о том, что родился на этот белый свет, но и что связался с ворюгами из стоительно-монтажного управления № 6. Ведь столько раз он покупал краденое зерно на солодовенном заводе, и все было "тихо-ша". А раз в жизни выменял дрова за бутылку в СМУ-6 и такое "палево".

– Может, пронесет,– стал успокаивать себя Петрович,– может, ошиблись адресом. Всякое бывает. А может, хотят спросить у меня, который час, или воды напиться.

– Чтобы они горячей смолы напились, падлюки, чтобы они сдохли! – начал проклинать гостей Петрович.– Нет жизни честному человеку в Бердичеве. Хоть бери и едь к сыну.

После стука в дверь в комнату вошли трое. Один остался дежурить под окном.

Того, что остался дежурить, Петрович узнал сразу. Старшину милиции Николая Дмитриевича Гришина он встречал на рыбалке. Даже несколько раз "стрелял" у него "Беломор-канал". А однажды Гришин подвез его на своей "Победе", когда пьяный Петрович возвращался из города.

– Это хороший парень,– подумал он.

Но вошедших в квартиру он видел впервые.

– Где жена!? – рявкнул высокий мужчина и грозно положил руку на кобуру пистолета.

Звания его Петрович не разглядел, так как сам был невысокого роста и сидел над кастрюлей с начищенной картошкой.

– Наверное, начальник, раз орет,– пронеслось в голове Петровича.– Ведь крикнул так, что давно перегоревшая лампочка вдруг зажглась над его головой. Еще, не дай Бог, опять перегорит.

– Не кричи так громко, Алексей Андреевич,– обратился к нему невысокий мужчина. – Хоть ты и начальник Бердичевского уголовного розыска, но в присутствии старшего следователя прокуратуры не смей кричать.

– Так и знал, что начальник. Чтобы ты сдох,– подумал Петрович.– А следователь, видно, добрый, не кричит и за пистолет не хватается. Буду отвечать на вопросы только этому,– твердо решил он.

– Скажите, пожалуйста, где ваша жена? – спросил следователь.

– Ты, Мейман, с ним не цацкайся,– опять рявкнул Алексей Андреевич.– С убийцами так не разговаривают!

– Где жену закопал?! Признавайся!!!

– Да не кричи на него, Данилюк,– снова заступился за Петровича Мейман, не поверивший с первого взгляда, что этот "божий одуванчик" мог "замочить" жену.

– Как вы уже слыхали, Петрович, я – старший следователь Бердичевской прокуратуры, а зовут меня Ошер Иосифович. Фамилия – Мейман. Мы располагаем данными, что у вас пропала жена. Если расскажете нам правду, то чистосердечное признание смягчит вашу вину.

Остекленевшие глаза Петровича с тоской и страхом смотрели на третьего, еще не вступавшего в разговор, но державшего в руках чемоданчик.

– Это наш судебно-медицинский эксперт Юрий Николаевич Соловьев,– перехватив взгляд Петровича, сказал Мейман.– Он хороший человек, и ничего плохого вам не сделает.

Юрий Николаевич, чтобы доказать, что он действительно эксперт, стал выкладывать из чемодана на стол медицинские инструменты.

– Все,– увидев в руках Соловьева инструмент, напоминающий плоскогубцы,– подумал Петрович,– сейчас пытать будет, рвать зубы и ногти. Но хрен им! Зубов у меня нет, а вставные челюсти еще в прошлом году оставил в залог Марфе за водку. Слава Богу, не выкупил, хоть целые останутся.

– Тот, кто звонил в милицию, сказал, что труп закопан в сарае,– шепнул на ухо Мейману Данилюк.

– Последний раз спрашиваю,– снова крикнул Алексей Андреевич,– где жену закопал?! Убийца!!!

Перепуганный Петрович продолжал хранить молчание, как Зоя Космодемянская в застенках гестапо. Но она защищала Родину, а Петрович молчал из-за того, что язык присох к горлу. Петрович мог только мысленно проклинать родную советскую милицию, которую не любил с раннего детства, когда милиционер отобрал у него рогатку. Поэтому он тихо-мирно сидел на табуретке и искренне желал всем легавым, чтобы они все повыздыхали.

И, наконец, к нему дошло, что дрова тут вовсе ни при чем. Дрова милиции нужны, как прошлогодний снег. Их интересуют не они, а его жена. Петрович уже сам готов спросить у них, куда она девалась, но язык так присох, будто был приклеен уперцементом". Поэтому он рта и не открывал.

– Я вас очень прошу показать то место, где вы закопали жену,– просил Мейман, зная заранее, что старик будет молчать.

– Гришин! – не выдержал Данилюк.– Зови понятых с лопатами, будем обыск делать. Он подошел к Петровичу и показал ему мятый листок с печатями и подписями.

– Эта бумага ордером называется и дает право на обыск. А это фамилия прокурора,– объяснил Петровичу Мейман.– Тут полный порядок.

Если бы подозреваемому показали даже этикетку от консервной банки или церковную грамотку, то ему было бы фиолетово, то есть одинаково. Он сидел и думал. Думал и сидел. В голове вертелось одно: кто мог так пошутить? Но мысли не лезли в его контуженую голову.

Минут через двадцать Гришин выстроил под окнами дома по росту крепко сбитых парней с лопатами. Их попросил он у начальника СМУ-6 Григория Исааковича Хуторянского якобы для следственного эксперимента.

Данилюк вышел на крыльцо, левую руку положил на кобуру с пистолетом, а правой показал на сарай:

– Нам поступил сигнал, что в этом сарае произошло убийство. Убита женщина, мать, труженица, охранник комбикормового завода. Наша с вами задача – раскрыть это преступление.

Начальник уголовного розыска, шагая вдоль шеренги понятых, все говорил и говорил. Парни слушали его с открытыми ртами, не отводя глаз от кобуры с настоящим пистолетом. Они принимали его слова как должное. И недослушав эту зажигательную речь, с криком "Ура!" кинулись  в сарай выносить бревна и складировать их под навесом.

Когда вынесли последнее бревно, в темный сарай зашли Мейман и Данилюк. Соловьев остался в квартире сторожить Петровича. Трупа под дровами не оказалось.

– Копайте тут,– поставил новое задание Данилюк и начертил квадрат в сарае.

Ребята с удвоенной энергией, как бульдозеры, вгрызались в землю.

Ошер Иосифович отозвал в сторону Данилюка:

– Здесь что-то не то. Подозреваемый не нервничает, ведет себя спокойно. Может, с нами пошутили?

– Сейчас найдем,– заверил начальник уголовного розыска и, взяв в руки лопату, начал копать.

Первоначального блеска в его глазах Мейман уже не видел.

Где-то через час, а может, полтора понятых и Данилюка уже не было видно, а только слышно из ямы, размеры которой соответствовали размерам торгового киоска. Понятые, подсаживая друг друга, вылезли из "бомбоубежища", не забыв при этом бросить веревку своему идейному вдохновителю.

– Так, ребята, маленький перекур и беремся за огород! – приказал Данилюк.

Н-о,– показал на часы один из понятых.

– Никаких "н-о"! – сделал грозное лицо Алексей Андреевич.– Кончил дело – гуляй смело! Ясно? И попробуйте не найдите!

При этих словах Данилюк погладил кобуру пистолета.

После перекура понятые начали перекапывать огород. Если под лопаты попадали камни, они бережно относили их на кучу, но перед этим тщательно искали на них следы крови.

За этим занятием и застала их почтальон принесшая почту Петровичу. Любуясь их работой, она не выдержала и крикнула:

– Если закончите, милости прошу на мой огород!

– Минуточку,– обратился к ней Мейман,– почту, пожалуйста, дайте нам.

Из газет выпало письмо. Вскрыв конверт и прочитав содержание, он передал его Данилюку

– А я тебе что говорил, Алексей Андреевич? Чуяло мое сердце, что вызов ложный. Жена Петровича к сыну в гости уехала,– сказал Мейман и похлопал его по плечу.

– Ну, Петрович, извини,– обратился следователь к подозреваемому.– В жизни всякое бывает.

– Работа такая, – развел руками Данилюк.– Так что, Петрович, не серчай.

Петрович долго провожал взглядом отъезжающий милицейский бобик. И только тогда, когда он повернул налево возле СМУ-6, язык у Петровича отклеился.

Шеб вы, падлы, поздыхали!– крикнул он.

Но оперативная группа этого не слыхала.

 

Эпилог

Вечером, возвращаясь пьяным из города и волоча за собой костыли, к Петровичу зашел дядя Ваня.

Ну че, Петрович, были у тебя менты или нет? Были или нет?

Одно только слово "менты" сразу перекосило давно не бритое лицо Петровича.

– Нет-нет! – я спрашиваю.– Были или нет?

– Были!

– А дрова перенесли?

– Перенесли!

– Погреб выкопали?

– Выкопали!

– И огород вскопали?

– Вскопали!

– Так ставь бутылку! Чем мог, тем помог...